Обезбашенный Гарри

Процесс обучения специальности штукатура занимает полгода. Контингент, с которым приходится заниматься, непростой. Криками зэка не удивишь, а оттолкнешь от учебы, потому что зло порождает зло и сопротивление. Методы, которые используют кадровые сотрудники зоны для укрощения нравов, авторитарны. В отношении непослушных сидельцев применяются физическая сила и специальные средства. Ненормативная лексика стала неотъемлемой частью такого «воспитательного» процесса.

Гуманистическая педагогика отрицает насилие, и поэтому работа учителя в зоне сложнее и ответственней, нежели усмирительные выходки военных. Но офицеры не соглашаются с этим, считая свой труд более важным. Человечность воспринимается ими как слабость, слова педагога для них невесомы, милиции он не указчик. Здесь усилия в подготовке личности к жизни на свободе разъединяются. Неприязнь к нашей работе со стороны военного контингента, пожалуй, самое трудное, что приходится преодолевать ежедневно.

Почти полгода занимался у меня узбек-первоходок.

Ваха-кабардинец, помогавший мне в то время на промке, называл его Гарри.

– Погремуха, – объяснил он мне.

– Американское влияние на Россию в области криминальной культуры?

– Обезбашенный Гарри, чурка, больной на голову человек… Принимает азелептин.

– Если он такое услышит, то обидится и забудет сюда дорогу.

– Не обидится… Он – чурка, я – зверь.

Выходцев из Средней Азии в колонии называют «чурками», а людей кавказской национальности – «зверьками», но никто не сердится друг на друга за это – общаются: «Эй, чурка, расскажи анекдот»; «Зверек, айда чифирить». Если отобрали у чурки карандаши, внутренний распорядок, понимаете ли, нарушил: рисовать цветные картинки нельзя. Язвят по этому поводу: «Чурка, он и в Африке – чурка. Проспал карандаши».

Гарри пришел ко мне учиться в сентябре 2005 года. Этот круглолицый узбек не был закоренелым сидельцем. Разговаривал плохо. Во время опросов я частенько напоминал учащимся поговорку: «Когда нечем запоминать, то надо записывать», и проверял их тетрадки. Как-то сделал узбеку замечание, что он неприлежен.

– Я по-русски не понимаю, учитель, – обиделся Гарри.

Его словарный запас состоял из немногих слов, которые вбивают человеку в мозги на пересылках: фамилия, имя, отчество, статья, начало срока, конец срока да еще, может быть, «Дай закурить», «Не знаю», «Не крал», «Не трогай меня, начальник», «Я никому ничего не должен» и… немножко матерщины – ее он нахватался в пенитенциарной системе от руководства. Впрочем, со временем русский язык у узбека стал богаче и чище. На уроках общаются без мата.

Нелегкая жизнь у «чурки» в России. Молодой человек приехал на заработки, как и тысячи его земляков. При пересечении границы сотрудники милиции отобрали у него последние деньги, спрятанные в носке.

– Эти откуда хочешь достанут, – заметил Ваха, с которым мы говорили о Гарри.

– Пожалуй, достанут…

Один из офицеров зоны гордо рассказывает историю о том, как он у зэка мазел из задницы вынул – пятьсот рублей, объемом с указательный палец, как пропил эти деньги с женщиной, которая была красивее самой веселой телеведущей на Первом канале. В то время он еще не имел орденов за заслуги перед Отечеством. Сегодня рассказчик – майор, однако первые победы все еще не померкли в памяти.

В России Гарри выживал как придется. Шабашничал, выполняя подсобные работы, но много денег не получал – для успеха ему не хватало «корочек» и навыков в ремесле. Поэтому и поспешил учиться отделочным работам в строительстве, едва поднялся на зону. Как-то на уроке спецтехнологии я рассказывал о ганчкорах из Бухары. Человеку стало приятно, что в России знают и ценят художественное искусство узбеков. Ганч – это вяжущий материал, получаемый из кремневидной породы, содержащей гипс и глину. Восточные мастера добавляют в него растительный клей, делая пластичным, и наносят на стену в два слоя. Первый, как правило, цветной – основа будущей работы, а второй – белый. С помощью шаблонов ганчкоры переводят на стену рисунки и вырезают орнаменты, частично снимая верхний слой. Впрочем, фантазия творца не ограничена этими рамками – можно изображать что угодно. После такого небольшого экскурса в историю Бухары Гарри начал заниматься прилежней. В душе он, наверное, гордился своим народом.

На одном из занятий мой ученик повздорил с соседями из-за книги. Учебников мало. Люди их листают и перерисовывают в тетрадки несложные строительные узлы, переписывают составы приготовления растворных смесей, их пропорции. Случаются конфликты.

– Цыц, – оттолкнули Гарри от книжки, – не на базаре, – намекая, должно быть, на то, что есть какая-то очередь.

– Сам ты цыц, – взорвался узбек, – я тебе не барыга, чтобы торговать на базаре, ты еще не знаешь, за что я сижу…

Сказано было с восточным акцентом.

– За что же? – удивленно спросил у него пожилой мужчина, с которым он закусился.

– Сто пятая, часть первая!.. – сердито отрезал узбек.

В классе стало тихо. Потом раздался смех.

– Мы, милый человек, по этой же статье… не в первый раз.

Тема занятия была «Архитектурные обломы». Книга, из-за которой вышел сыр-бор, называется «Лепка». Она у меня одна. На руки не даю. Но в тот, уже далекий, день, чтобы не ущемлять самолюбие узбека (он от смеха приятелей покраснел как вареный рак), разрешил ему взять эту книгу домой и преспокойно переписать все что угодно.

«На территории колонии каждый осужденный – свободный гражданин, — написано на транспаранте, который висит над зоновским плацем. Когда на следующий день Гарри шел на занятия, его остановили сотрудники за нарушение распорядка дня – урок уже начался. Написать объяснительную записку узбек не сумел. В комнате для бесед он показал мою книгу и начал качать права на исковерканном русском языке: что ему мешают учиться, что он пойдет и пожалуется директору училища. «Вам будет хуже от этого», – кипятился задержанный. «Вот было смеха у офицеров», – рассказал мне потом один уборщик, услышавший эту беседу из коридора. На Гарри надели наручники и били его «со смаком» по голове, но не дубинками, а книгой за непонимание того, кто важнее в лагере – директор училища или дежурный по колонии. Потом отправили в изолятор на десять суток – остыть от учебы. Книжку в разорванном виде забрал старший мастер, выслушав от дежурного по колонии, что мы плохо занимаемся с людьми. Думал ли Александр Михайлович Шепелев, автор более трех десятков книг по различным видам строительных работ, о том, что его учебник станет специальным средством для перевоспитания «свободных» граждан, нарушивших распорядок дня?

Две недели спустя узбек появился в последний раз. Как и раньше, он опоздал к началу занятий, тихо сел в углу и молчал до последней минуты. Кто-то из учащихся спросил у меня о том, есть ли на воле работа, какая зарплата у штукатуров, у облицовщиков, у других работяг. Я рассказал, что напротив зоны – кирпичный завод. На нем – гастарбайтеры-узбеки. Директор завода отдал им актовый зал, где они проживают, лежа на полу, закутавшись в одеяла. Платят им всего ничего – по сто рублей в смену. Люди работают без выходных. Вечерами к ним повадились местные «рэкетиры», и какое-то время перепуганные джигиты платили дань. Кто-то из них пожаловался директору завода, и тот отдал команду охране: «Найти и разобраться». Вымогателями оказались пьяницы из ближнего дома. Едва только охрана стала наводить о них справки, они пошли на попятный и больше не появлялись на заводе под угрозой разборок со стороны настоящего криминала.

После уроков Гарри попросил:

– Там на воле мои земляки, и ты их знаешь. Возьми у них для меня таблетки от головной боли, они помогут.

– Анальгетики есть в санчасти, – заметил я.

– Анальгетики – нет, – поморщился узбек и перечислил психотропные препараты сильного действия: кетамин, теофедрин, галоперидол.

Я отказался продолжать этот разговор. Идти на такие контакты нельзя.

– Меня очень сильно били по голове твоей книгой, учитель, я больше не приду на занятия.

Полгода моей работы пошли насмарку. Но все же я аттестовал узбека, несмотря на то что он бросил занятия. Это небольшое нарушение осталось незаметным.

Скоро Гарри вышел работать на промку – в цех по изготовлению шлакоблоков. Его поставили на цемент. Долгое время узбек ворочал лопатой, закрывая дыхательные пути от пыли шарфом. Потом перешел на погрузо-разгрузочные работы. Однажды, поднимая тяжелую тротуарную плитку с пола на бортовую машину, уронил ее на ногу. Этот несчастный случай на производстве скрыли от всех инспекций, а пострадавшего человека отправили на умирание в жилку.

Недавно, выйдя после отпуска на работу, я спросил у Вахи:

– Где Гарри?.. Как его здоровье?.. Поправился ли он после травмы?

– Ушел по УДО, – мирно ответил Ваха.

– Вот как?.. А на какие шиши?

– Бесплатно

– Сколько он отсидел?

– Четыре года…

– По сто пятой статье?

– Повезло чурке …

Для меня загадка: почему судьи дали узбеку шесть лет – чужому человеку, не земляку, а гастарбайтеру с видами на жительство в России? Денег он не имел и не мог насытить их аппетиты, но ему вынесли самый мягкий приговор за то деяние, которое он совершил. Кого и при каких обстоятельствах Гарри убил, я уже не узнаю никогда…

Автор Александр Муленко